Маракотова бездна (илл. С. Меньшикова) - Страница 98


К оглавлению

98

Все пробуждались к новой жизни! Неужели все это было только галлюцинацией? Можно ли было представить себе, что ядовитый поток и все, что он натворил, привиделись мне только во сне? На мгновение мой потрясенный мозг готов был этому поверить. Но тут я случайно увидел свою руку, на которой образовался мозоль от трения о канаты колоколов в церкви богородицы. Стало быть, все это было в действительности. И вот теперь снова воскресает мир, мощная жизнь возвращается на нашу планету. Озирая пейзаж, я видел повсюду движение, и, к изумлению моему, каждый принимался за то дело, за которым его застала катастрофа. Вот игроки в гольф. Можно ли было подумать, что они будут спокойно продолжать игру? Да, вот один молодой человек отгоняет мяч от цели, а та группа на лужайке хочет, по-видимому, загнать его в яму. Жнецы опять принимаются медленно за свою работу. Няня наградила мальчугана шлепком и снова начала толкать коляску в гору. Безотчетно всякий продолжал дело на том месте, на котором оно оборвалось.

Я сбежал по лестнице вниз, но двери в холле были открыты, и со двора донеслись ко мне голоса моих товарищей, которые были вне себя от радости и неожиданности. Как жали мы руки друг другу, как смеялись! Миссис Челленджер от восторга всех нас перецеловала и бросилась, наконец, в медвежьи объятия своего супруга.

— Да ведь не могли же они спать! — кричал лорд Джон. — Черт побери, Челленджер, не станете же вы меня убеждать, что все эти люди со стеклянными, закатившимися глазами и окоченелыми телами, с мерзкой гримасою смерти на лице, просто-напросто спали?

— Это могло быть только тем состоянием, которое называют столбняком или каталепсией, — сказал Челленджер. — В прежние времена такие случаи подчас наблюдались и всегда принимались за смерть. При столбняке падает температура тела, дыхание обрывается, сердечная деятельность становится совсем незаметной; это — смерть, с тою только разницей, что спустя некоторое время припадок проходит. Даже самый обширный ум, — при этом он закрыл глаза и принужденно усмехнулся, — едва ли мог предвидеть столь поголовную эпидемию каталепсии.

— Вы можете называть это состояние столбняком, — заметил Саммерли, — но это только термин, и мы так же мало знаем об этом заболевании, как и об яде, вызвавшем его. Мы можем сказать положительно только одно: что отравленный эфир явился причиною временной смерти.

Остин сидел съежившись на подножке автомобиля. Раньше я слышал его кашель. Некоторое время он молча держался за голову, затем начал что-то бормотать про себя, пристально разглядывая кузов.

— Проклятый дурень! — ворчал он. — Нужно было соваться ему!

— Что случилось, Остин?

— Кто-то возился с автомобилем. Масленки открыты. Должно быть, это сын садовника.

Лорд Джон имел виноватый вид.

— Не знаю, что со мною сделалось, — сказал Остин и встал пошатываясь. — Кажется, мне стало дурно, когда я смазывал автомобиль; помню еще, как свалился на подножку; но я готов поклясться, что масленки у меня были закрыты.

Изумленному Остину был сделан вкратце доклад о происшествиях последних суток. Тайна открытых масленок тоже была ему объяснена. Он слушал нас недоверчиво, когда мы рассказывали ему, как его автомобилем управлял любитель, и очень интересовался всем, что мы ему говорили о нашей экскурсии в мертвый город. Помню еще его замечания в конце нашего доклада.

— И в Английском банке вы были, сэр?

— Да, Остин.

— Сколько там миллионов, и все люди спали!

— Да.

— А меня там не было, — простонал он и разочарованно принялся опять за мытье кузова.

Вдруг мы услышали шум колес на дороге. Старые дрожки остановились, действительно, перед крыльцом Челленджера. Я видел, как выходил из них молодой седок. Спустя мгновение горничная, оторопелая и растрепанная, как будто ее только что разбудили от глубокого сна, принесла на подносе визитную карточку. Челленджер в ярости засопел, и, казалось, каждый черный волос его стал дыбом.

— Журналист! — прохрипел он. Потом оказал с презрительной усмешкою — Впрочем, это естественно. Весь свет торопится узнать, какого я мнения об этом происшествии.

— Едва ли этим вызван его визит, — сказал Саммерли. — Ведь он уже поднимался на этот холм, когда разразилась катастрофа.

Я прочитал карточку: «Джеймс Бакстер, лондонский корреспондент «Нью-Йорк Монитор».

— Вы его примете? — спросил я.

— Конечно, не приму.

— О Джордж, тебе бы следовало быть приветливее и внимательнее к людям. Неужели ты не почерпнул никакого урока из того, что над нами стряслось?

Он успокоил жену и потряс своей упрямой, могучей головою.

— Ядовитое отродье! Не так ли, Мелоун? Худшие паразиты современной цивилизации, добровольное орудие в руках шарлатанов и помеха для всякого, кто уважает самого себя. Обмолвились ли они хоть одним добрым словом по моему адресу?

— А когда вы-то о них хорошо говорили? — возразил я. — Пойдемте, пойдемте, сэр! Человек совершил большой путь, чтобы переговорить с вами. Не захотите же вы быть невежливым с ним?

— Ну, ладно, — проворчал он. — Пойдем вместе, вы будете говорить вместо меня. Но я заранее заявляю протест против подобного насильственного вторжения в мою частную жизнь.

Рыча и бранясь, он поплелся за мною, как сердитая цепная собака. Расторопный молодой американец достал свою записную книжку и сейчас же приступил к делу.

— Я побеспокоил вас, господин профессор, — сказал он, — потому что мои американские соотечественники охотно узнали бы подробности насчет опасности, которая, по вашему мнению, угрожает всему миру.

98